Тётя Раиса
Квартиру продали быстро, за три недели. Ключи надо было отдать в понедельник, и в субботу Тоня приехала из Москвы в последний раз — разобрать то, что осталось.
Осталось немного: посуда, зимняя куртка отца, коробка с проводами от техники, которой давно нет. Тоня работала спокойно, без слёз. Плакала она в марте, на похоронах, а теперь просто складывала вещи в мешки и подписывала их маркером: «выбросить», «отдать», «в Москву». Третий мешок был почти пустой.
Альбом стоял за книгами, на второй полке, там, где книги стояли в два ряда. Тоня села прямо на пол, потому что стульев в квартире уже не осталось, и открыла его.
Снимки были знакомые: отец на рыбалке, отец с сослуживцами, она сама на утреннике в костюме зайца. Она знала их наизусть — они лежали в этом альбоме всю её жизнь.
А один был незнакомый.
На нём Тоня стояла у крыльца деревянного дома. Лет шесть, не больше. Пальто она помнила прекрасно: красное, с меховым воротником, рукава чуть длинные. В этом пальто она помнила себя и в садике, и на санках, и у ёлки.
А дома не помнила. Совсем. Дом был большой, старый, крыльцо крашеное, зелёное; за домом начинался огород, у угла стояла бочка. Такого дома в её детстве не было — ни у бабушки, ни у знакомых, нигде.
Тоня перевернула снимок. Чужим почерком, карандашом: «июль 1993».
Спросить было не у кого. Если бы отец был жив, всё решилось бы за минуту. Тоня посидела ещё немного и набрала тётю Раису, сестру отца. Тётя Раиса живёт в Кинешме, ей семьдесят четыре, и трубку она берёт после первого гудка, потому что всегда ждёт плохих новостей.
«Тёть Рай, я тут снимок нашла. Стою у какого-то деревянного дома, крыльцо зелёное. Мне лет шесть. Вы не знаете, что это за дом?» — спросила Тоня.
«А, это Юрьевец, — сказала тётя Раиса сразу, без паузы. — Мы там половину дома снимали, два лета подряд. Ты у нас жила, пока родители ремонт делали. Ты что, не помнишь? Ты там гусей боялась, ревела на всю улицу».
«Не помню», — сказала Тоня.
«Ну и хорошо, — ответила тётя Раиса. — Комаров там было — до сих пор снятся».
Про пальто Тоня спросила уже просто так, чтобы не класть трубку сразу. Хотя пальто-то она помнила лучше всего на свете.
«Пальто бабушкино, перешитое, — сказала тётя Раиса. — Она из своего тебе сделала, у неё машинка была ножная. Ты в нём три зимы отходила».
Потом они поговорили ещё минут пять: про давление, про горячую воду, которую в Кинешме опять отключили на всё лето, про то, что в Москве всё дорого. Тётя Раиса сказала приезжать, Тоня сказала, что приедет.
В пустой квартире было тихо. Тоня посмотрела на снимок ещё раз. Дом остался чужим, а девочка на крыльце — своей, и ничего с этим сделать было нельзя.
Альбом не влез ни в один мешок. Тоня отнесла его в машину и положила на переднее сиденье. Всю дорогу до Москвы он лежал рядом. Она несколько раз вспоминала крыльцо, бочку, воротник пальто. Гусей она так и не вспомнила.