В четверг вечером
Письма приходят раз в месяц, всегда в начале. Конверт узкий, адрес написан крупным ровным почерком, обратный адрес один и тот же: Кировская область, село Чистополье, улица Школьная, дом четыре. Нина Фёдоровна учила Семёна русскому языку двадцать лет назад, а его городской адрес нашла через его мать.
В первом письме она написала, что случайно узнала, где он живёт, и что просто хотела поздороваться. Во втором — что в школе теперь двенадцать учеников на все классы, а физкультуру ведёт сторож. В третьем были два вопроса: как у него с работой и женился ли он. Потом письма стали длиннее.
Семён не ответил ни на одно.
Читая их в лифте, он всякий раз обещал себе: отвечу в выходные. В выходные всегда находилось что-то другое. Сказать, что ему всё равно, было бы неправдой: себе он признавался честно — ему было совсем не всё равно, и молчал он именно поэтому. Он хотел, чтобы ответ был настоящим, а на настоящий не хватало ни одного вечера.
Написать ей в мессенджере он не мог: телефон у Нины Фёдоровны кнопочный, а интернета в доме наверняка нет. Напечатать письмо на компьютере и распечатать? Человеку, который тридцать лет проверял тетради, прислать ровный печатный лист — почти обидно. Оставалось от руки. А личное письмо от руки — это целый вечер.
В четверг он пришёл домой в семь, поел стоя и вдруг решился — без всякой причины, просто за окном было темно и никуда не хотелось. Чистой бумаги в квартире не нашлось, только пачка для принтера. Он взял лист, сел за кухонный стол и написал сверху: «Здравствуйте, Нина Фёдоровна».
Строчка ушла вниз. Он взял второй лист — она ушла вниз опять, а к середине ещё и вправо. Оказалось, что за последние годы он писал от руки только своё имя в документах и списки продуктов. Пальцы уставали через полстраницы, буквы получались чужие и разного размера, некоторые он выводил медленно, как в первом классе. Настолько плохого почерка Семён у себя не помнил даже в школе — а писать его учила как раз она.
Стыдно было не за ошибки: ошибок он не боялся. Стыдно было за вид листа. Она посмотрит на эти строчки и всё поймёт и про его год, и про то, как он живёт.
Он начал писать, в каком состоянии была у него зима — вторая работа, переезд, больная спина, — перечитал и вычеркнул: получалось похоже на оправдание. Объяснить, почему он не отвечал целый год, оказалось невозможно. В разговоре он бы что-нибудь пробормотал, а на бумаге такие слова выглядят жалко.
К девяти на столе лежала одна страница. Семён перечитал её и увидел, что не написал почти ничего: что работает в фирме, которая ставит вентиляцию; что в городе всё дорого и все спешат; что помнит её уроки и особенно то, как она заставляла переписывать сочинения; что зимой поедет к матери и, если получится, доберётся и до села. Ни слова о том, почему он молчал год.
Он вложил лист в конверт, переписал адрес с её письма и вышел на улицу. Ящик висел на углу, у аптеки, выемка — в девять утра. Семён опустил конверт и постоял секунду, как будто ещё можно было передумать.
Дома он посмотрел на правую руку. Пальцы гудели. Следующее письмо придёт через месяц, в начале, как всегда, — но теперь это будет ответ.