Как всегда
Парикмахерская «Ирис» работала на первом этаже пятиэтажки, между аптекой и почтой. Тамара Николаевна ходила туда лет двадцать. Причёску она носила одну и ту же с девяносто восьмого года: волосы до плеч, немного вверх, ничего лишнего. Каждые полтора месяца она приходила, садилась в кресло и говорила: «Как всегда».
В субботу в школе была встреча выпускников. Тридцать лет назад Тамара Николаевна выпустила тот самый класс, и в четверг ей позвонили и сказали, что придут почти все, даже те, кто уехал в Москву. Она помнила их всех по фамилиям и до сих пор говорила про них «мои».
В четверг вечером она пошла в «Ирис». Алина, которой было двадцать шесть, вымыла ей голову и спросила: «Что делаем?»
«Немного. Только концы», — сказала Тамара Николаевна и закрыла глаза. В парикмахерской было тепло, пахло шампунем, по радио говорили про погоду. Алина рассказывала про свою свадьбу и про то, что летом уедет в Тверь. Ножницы шли быстро, разговор шёл ещё быстрее. Тамара Николаевна открыла глаза только тогда, когда ножницы остановились.
В зеркале сидела чужая женщина. Короткая седая стрижка, видно уши и шею. Волос до плеч не было. Не было и причёски, которую она носила с девяносто восьмого. Она подняла руку и потрогала затылок: волос там почти не осталось.
«Сейчас все короткое просят. И молодит, и мыть быстрее», — сказала Алина. Она стояла с маленьким зеркалом в руках и ждала. Лицо у неё было довольное: она правда думала, что сделала хорошо.
Тамара Николаевна хотела сказать, что «немного» — это два сантиметра, а не десять. Что теперь видно, какая она седая. Что в субботу встреча. Но Алине было двадцать шесть, и она полчаса старалась.
«Спасибо. Очень аккуратно», — сказала Тамара Николаевна и заплатила пятьсот рублей. Алина проводила её до двери: «Приходите через месяц, будем поддерживать форму».
На улице был ветер, и голове было холодно — раньше так не было. Домой она пошла не через двор, а длинной дорогой: мимо стадиона, мимо магазина, мимо школы. Если бы она пошла через двор, она была бы дома через семь минут, а ей нужно было больше. Она шла и думала, что скажет в субботу. «Решила поменять внешность». «Тридцать лет одна причёска — надоело». «А, это? Просто зашла постричься».
Дома она посмотрела в зеркало ещё раз, потом ещё раз — уже без верхнего света. Подумала, что можно надеть шарф, но в мае в шарфе глупо.
В субботу в старом кабинете на втором этаже собрались пятнадцать человек. Пили чай, показывали фотографии внуков, спорили, кто сидел на какой парте. Все стали старше, чем она помнила. Кто-то принёс старую фотографию класса. Тамара Николаевна стояла на ней сбоку, в той же самой причёске, только тёмной. Фотографию передавали по кругу и смеялись над брюками, которые тогда носили мальчики.
Про стрижку не сказал никто. Про внешность вообще не говорили — говорили про цены, про внуков, про то, кто уехал и кто вернулся.
Только в конце, уже в коридоре, один мужчина — в школе он сидел у окна и всегда опаздывал — сказал: «Тамара Николаевна, а голос у вас совсем не изменился. Я вас с лестницы по голосу узнал».
Домой она пошла коротко, через двор.