Качели
Качели у нового дома скрипят на каждом ходу. Я толкаю дочку в спину, она требует «выше», и я думаю о том, что смазать эти качели некому: дом сдали в июне, площадку доделали в августе, а дворника всё нет.
Наташу я увидела, когда качели пошли назад. Она сидела на лавке через дорожку и смотрела в телефон. Двенадцать лет я её не видела, а узнала сразу — по тому, как она сидит: прямо, колени вместе, будто ждёт очереди к врачу.
Дочка крикнула «выше». Я толкнула сильнее.
В университете мы четыре года жили в одной комнате. Наташа умела молчать в нужную минуту — замечательное качество, которого у меня нет до сих пор. Она была честна со мной всегда, а я с ней — нет. Мы не ссорились ни разу. И перестали общаться тоже без ссоры.
Я просто не позвала её на свадьбу. И не объяснила потом почему.
А почему — помню отлично. Свадьба была на двадцать человек, и каждый человек стоил денег, которых у нас не было. Мы с мужем сидели вечером над списком и вычёркивали имена, чтобы уложиться в эти двадцать мест. Я дошла до Наташи и подумала: она приедет из Твери, ей надо будет платить за дорогу и за подарок, а у неё тогда тоже не было ничего. И вычеркнула. О самой свадьбе я не сожалею. Я сожалею об одном звонке, которого не сделала.
Честнее всего было бы позвонить и сказать: «Наташ, у нас двадцать мест, я не могу тебя позвать. Прости». Одна минута разговора. Но мне было стыдно — даже не перед ней, а вообще, за эти двадцать мест, за то, что живых людей считают по деньгам. И я решила, что объясню потом.
«Потом» длилось двенадцать лет.
Качели шли вперёд и назад. За это время я придумала три фразы, чтобы подойти и заговорить, и все три мне не понравились. Первая была слишком лёгкая: «Наташ, привет, сколько лет!» Вторая — слишком длинная, со всей историей про список и двадцать мест. Третья начиналась со слова «прости», но просить прощения через двенадцать лет у человека, который, может быть, давно всё забыл, — это уже про меня, а не про неё.
Потом я поймала качели рукой, сказала дочке: «Стой пять минут», и пошла к лавке.
Наташа подняла голову и сказала: «Аля».
«Я тебя тогда не позвала на свадьбу, а объяснить собиралась двенадцать лет. Дело было в деньгах, а не в тебе», — сказала я.
Она помолчала секунды три. Потом ответила: «Про деньги я догадалась. Я обиделась не на свадьбу. Я обиделась, что узнала об этом от чужих людей».
Вот об этом я за двенадцать лет не подумала ни разу. Я двенадцать лет объясняла себе свои двадцать мест, а обида была совсем в другом.
Дочка звала с качелей. Наташа достала телефон и сказала: «Диктуй номер». Я продиктовала, она набрала, у меня зазвонило в кармане.
Приятного в этом разговоре было мало, и обниматься мы не стали. Я не знаю, будет ли дальше хоть что-нибудь. Может быть, через неделю мы напишем друг другу «как ты?» — и на этом всё кончится: отношения не начинаются заново от пяти минут у качелей. Надежды у меня немного. Но номер есть, и главное сказано вслух.
Дочка кричала «выше». Я вернулась к качелям и толкнула сильнее.