Неделя без слов
Вышло случайно, и от этого было только хуже. Женя тянулась через стол Захара за зарядкой, зацепила рукавом — и парусник поехал к краю. Она успела увидеть, как он повернулся в воздухе. Ловить было уже поздно.
Захар собирал эту модель почти месяц. Каждый вечер после уроков он сидел с пинцетом, и в комнате пахло клеем.
На пол упало всё сразу. Захар не закричал. Он присел и стал собирать детали в ладонь — быстро, молча, как будто Жени в комнате не было. Из коридора мама сказала: «Женя. Немедленно извинись».
После этого извиниться стало невозможно.
«Я не нарочно», — сказала Женя. Это была правда, и этого было мало. Захар кивнул, не поднимая головы, и она вышла.
Дальше пошла неделя, про которую потом никто в семье вслух не вспоминал. Они не ссорились. Захар передавал ей хлеб, если просили, и на любые вопросы отвечал «нормально». Женя тоже была вежливая. В такой вежливости жить хуже, чем в крике: в квартире стало тихо так, что было слышно холодильник. Отец дважды спрашивал, что случилось, и оба раза ему отвечали, что ничего.
Женя понимала, что виновата. Но слово «извинись», сказанное из коридора, всё испортило: теперь любые её слова были бы уже не её, а мамины. Обсудить это было не с кем, а объяснять — некому и незачем.
Коробку с деталями Захар убрал в шкаф, на верхнюю полку. В среду ночью Женя её достала.
Инструкции не было: Захар выбрасывал инструкции сразу, считал, что так интереснее. Женя нашла в интернете фотографии такого же парусника и увеличила их во весь экран. Клеила она по ночам, чтобы никто не видел: сначала корпус, потом палубу, потом мачты, которые никак не хотели стоять прямо. Клей попадал на пальцы, пальцы слипались. Одна деталь потерялась совсем, и вместо неё пришлось поставить кусочек белой пластиковой ложки, обрезанный ножницами.
Получилось плохо. Через неделю на столе стоял парусник, у которого одна мачта смотрела чуть в сторону, а борт был в мутных пятнах от клея. Женя посмотрела на него честно и поняла, что лучше она не сделает.
В субботу она поставила парусник Захару на стол и ушла из дома раньше, чем он проснулся.
Захар понял всё сразу: и про ложку, и про пятна, и про то, сколько на это ушло ночей. Он не сказал ничего. Вечером, когда Женя вернулась, парусник стоял на полке, где у него стояли остальные модели, — крайним справа, единственный кривой из семи.
В среду Захар постучал к ней в комнату и спросил, нет ли чёрных ниток: нужны были снасти. Женя молча достала катушку. «Ага», — сказал Захар и ушёл к себе.
Слово «извини» в этой квартире так и не прозвучало.