Тетрадь
Отец умер в феврале, а гараж я разобрал только в августе. Сестра звонила из города и просила не спешить, но я взял три дня отпуска, чтобы закончить всё за раз, и приехал.
Я был уверен, что знаю про отца всё: сорок лет в одном доме, две комнаты, один двор, этот гараж.
В гараже было то, что бывает в любом деревенском гараже: банки с гвоздями, два насоса, зимние рамы, велосипед без седла. На стене висели ключи, которых я не знал: гаечные, от какой-то машины, от чьих-то ворот. Тетрадь лежала под жестяной коробкой с болтами — обычная школьная тетрадь в клетку. На обложке отцовской рукой стоял год: «1971».
Внутри каждая страница была разделена ручкой на две части. Слева отец написал «Сделал», справа — «Попросил».
Слева шли строчки, короткие, как телеграммы. «Май 74. Крыша, соседи с угла, два дня». «Ноябрь 78. Отвёз фельдшера в район. Снег». «Март 85. Печь в школе, вдвоём с шофёром». «Июль 93. Пал Палыч, забор, три дня». И дальше, и дальше. Я читал подряд и половину не понимал: кто такие соседи с угла, куда именно он отвёз фельдшера. Страницы слева я посчитал: шестьдесят одна.
Справа было две строчки.
«Апрель 71. Просил машину до города. Кольцо».
«9 ноября 79. Ночь. Просил машину до роддома. Серёжа».
Я родился девятого ноября семьдесят девятого года.
Я не имел понятия, что отец что-то записывает. Сорок лет: шестьдесят одна страница слева и два раза справа. Я сидел на ящике и представлял, как он это писал — не для меня, потому что тетрадь лежала под болтами, а не в столе. Просто считал. Мать всегда говорила про него: всё сам, всё сам.
Я вышел покурить и вернулся с тетрадью в руках: оставить её там, под болтами, было уже нельзя.
Во дворе стукнула калитка. Пал Палыч стоял у двери гаража и смотрел в сторону, как смотрят люди, которым неудобно.
«Серёжа, — сказал он, — я насчёт лестницы. Твой отец давал. Но раз такое дело, я, может, у других спрошу».
Я открыл тетрадь на девятой странице и повернул её к нему. «Июль 93. Пал Палыч, забор, три дня».
«Берите», — сказал я.
Пал Палыч подошёл, посмотрел и долго молчал.
«Он и записывал, надо же, — сказал он наконец. — А денег не брал. Я тогда предлагал, он сказал: по-соседски. У меня забор благодаря ему до сих пор стоит. В девяносто третьем мне без него никак было. Вся поддержка — он один».
Отец, наверное, не назвал бы это услугами. В тетради не было ни рубля и ни одного слова «должен». Про доверие в деревне тоже не говорят — там просто знают, у кого можно взять лестницу и кто её вернёт.
Мы вынесли лестницу вдвоём. Она была тяжёлая, метра четыре; самостоятельно я бы её не поднял.
«Пал Палыч, — сказал я, когда мы поставили её у забора, — а помогите мне вынести ящики. Один я до вечера не управлюсь».
Он посмотрел на меня, поставил лестницу к стене и пошёл обратно во двор.
Тетрадь осталась на ящике, открытая на правой странице.